Анж и Капитино

Монах, распутник, кобыла и скрипучая телега

Миг отделял его от рассвета. Ночь, что дала передышку от дневного, гнетущего жара, теряла волшебное очарование — близился рассвет, окрашивая небо в теплеющие постельные тона, а по бесцветному, почти стальному морю уже несся горячий ветер, нагоняя небольшие волны. Они лениво наползали на каменистый берег Сардинии. Расположившись на лапнике под высокими измученными ветрами пихтами, Анж тяжело вздыхал. Очередная бессонная ночь наложила отпечаток на его внешность: глаза помутнели и покраснели, а вкупе со светлыми, почти белыми волосами выдавали в нем загорелого альбиноса. Он посмотрел на небо – на недвижных крыльях парила, ловя воздушные потоки, одинокая чайка, казавшаяся черной в предрассветное время. Она кричала тревожно и жутко. Но еще ужаснее слышались храпы и позевоты его спутника, плюхнувшегося накануне на голые камни от усталости, где и сморили его сны.

Анж поднялся на ноги, принимая благословение удивительного рассвета, когда поля покрываются серебряной испариной – росой, такой загадочной и пленяющей своей утренней прохладой. Взгляд монаха привлекли покореженные от недавних штормов пихты, обретающиеся в печали. Анж любил природу, он понимал ее, знал, как больно осознавать себя беспомощным перед надвигающейся угрозой, перед бурей, когда безмолвное затишье ложиться тяжелым камнем бессилия. Но лишь поднимется ветер, тот смертельный шквал, который освещается грозовым ударом, сердце и душа уходят в землю, в корни, в то благодатное и укромное место, где существуют воспоминания о заботливой материнской любви. Монах хорошо ее помнил, теперь эти истерзанные деревья напоминали его самого. Скромный мальчик, которого избивали, над которым издевались, а если и знакомились, то только за тем, чтобы предательски унизить на глазах всей детворы. Как пихты уединились на каменистом берегу в отдалении от леса, так и Анж покинул людей, чтобы обрести покой в монастыре святого Вито. Но теперь, настало время вновь показаться людям.

Монах с едкой, кривой ухмылкой взглянул на Капитино, который с шорохом гальки перевернулся на живот: он приподнялся, глубоко зевнул, словно выпуская из легких огненные блики зари, а затем вновь рухнул в дреме. Однако новый сон не шел. Ища позу удобнее, аколуф почесал заскорузлую кожу за ухом, основательно прочистил раковину, и простонал, перевернувшись на бок, лицом к черным скалам. Этот разнузданный юноша пришел в монастырь месяц назад. Дерзкий и радостный жизнелюб бежал от таких же прохвостов и воров, бежал от расплаты за свои бесчинства. Прибежал к тем, кто не желает видеть подобных ему. Настоятель, отец Умберто, пожалел его, пригрел, и, чтобы спасти покаявшуюся перед Господом душу, рукоположил ему младший духовный сан аколуфа. С каждым днем Анж убеждался, что вверенный ему служка притворяется. Капитино насмехался над всеми и над всем, от его распущенного языка не уходил ни один жест, ни один взгляд, ни одно слово. Он мог подойти к статуе святой Девы Марии, обнять ее и поцеловать, а потом преспокойно пасть перед распятьем и прилюдно биться головой, вымаливая прощение. Капитино ждала епитимья, если не от отца-настоятеля, то от Анжа, однако дело обернулось куда сложнее, чем думал монах. Отец Умберто, помнящий забитого и нелюбимого мальчика, каким пришел Анж, однажды высказал, что желает видеть его в своих приемниках. Для этого, монах понимал, необходимо выучиться в весьма влиятельном монастыре святого Доминика в Мессине, также Анж понимал, что один он до Сицилии не доберется, с его-то отрешенностью от людей. Поэтому отец Умберто оставил Капитино в стенах дома Господня, чтобы новые попутчики попривыкли друг к другу. Поездка в Мессину обоим была выгодна.

Внезапный порыв сильного ветра всполошил бурую в пегих пятнах кобылу. Монах обернулся к ней: вид у той был такой же замученный, даже свежий ночной воздух не убавил усталости после давешнего перехода – лошадь жадно тянула морду к воде. Анж последовал ее примеру и, скользя сандалиями по гальке, зашел на мелководье, где ополоснул опаленное солнцем лицо и запекшийся, потрескавшийся рот. Засучив рукава отсыревшей за ночь черной рясы, он омыл руки по локоть и встряхнул кистями, сбрасывая в воды лишние капли воды, которые обязательно бы впитались в одежду и еще долго обжигали холодом. Анж любил удобства, его притязания ограничивались малым, но он выговаривал Капитино всякий раз, когда даже эти малые требования не были соблюдены. Будь его воля, аколуф не избежал бы епитимьи, однако такой заботы настоятель монастыря святого Вито лишил монаха. Всего месяц они знакомы, и три дня в пути, но Анж уже пресытился распущенностью слуги. Впереди их ждало еще две ночи, перед тем, как войдут в Кальяри, крупный торговый город на южной оконечности острова. Анж молился, чтобы Господь даровал ему частичку своего терпения, но вместо этого, Всевышний одарил его скрипучей телегой.

Анж, подбирая мокрыми пальцами полы сутаны, смело шагал по кромке воды, ощущая, как сильные потоки омывают ноги по колено, как стремятся сбить его, повалить, чтобы окунуть в прибрежную пену, предстающую в это рассветное время остатками сонного зефира. Монах подошел к лошади и погладил ее по шее, церемониально омыл гриву и повел обратно к пихтам, за которыми стояла простая тисовая телега с иссохшимися досками, скрипучая, но менее раздражающая, даже ласковая и добрая, ведь заглушает развязные речи спутника. Проходя мимо Капитино, Анж пнул его ногой.

Аколуф потянулся, разогревая дремлющие мышцы. Голубые глаза смотрели на хозяина, тот еще не молился, это он понял. Проклиная зловредное утро за то, что оно слишком рано наступило, и, проклиная гальку, на которой ему выпало спать, Капитино расставил руки и протяжно зевнул, совершенно не стесняясь показывать прогнившие зубы, которых насчитывалось не более двадцати. Пошарив тонкими руками, укрытыми в легкую шерстяную одежду, Капитино поднял выпавший ночью нож и аккуратно вложил его в деревянные ножны, носимые на поясе. Лишь после этого, продрал глаза пальцами, избавляясь от застывших комочков сна и, тем самым, проснулся окончательно.

― Скажи ты мне, отчего, когда необходимо тебе побыть одному, поразмыслить, ты всегда дожидаешься моего пробуждения? Неужели так необходимо сидеть, замкнув пальцы и бубнить про себя латынь, которую лично я знаю только понаслышке? Можно подумать, что мне простится та жизнь и те, как ты считаешь, злодейства, которые я совершил, пока не пришел к вам в монастырь?

Монах не хотел отвечать. Эти слова ему казались чем-то унизительным, и давать на это ответ, думал он, Господь счел бы за большее оскорбление, поэтому, не ощущая вины за томительное молчание, которое побуждало к собственному поиску ответов на эти вопросы, Анж преспокойно запрягал кобылу, проверяя, не треснули ли оглобли, не сильно ли туго затянуты ремни сбруи. Таинство молитвы, одиночество, как же аколуф не поймет, ― размышлял монах, ― вещи сокровенные, но что-то в его вопросе прозвучало слишком логично. Правда, отчего Анж, собираясь помолиться, зовет распутника, вора и сквернослова? Капитино правильно заметил, что он молчит, безмолвно повторяя заученный текст молитвы. Он не нужен ему на исповеди, так зачем он принуждает его? Нет! ― решил монах. ― Все должно остаться так. Приказание молиться для слуги лучше, чем не знать, где он, когда тот ему может понадобиться. Это маленькая тирания способна, он верил, возродить в душе Капитино стыд за свои нахальности и недостойные праведника выходки. Когда-нибудь он выразит монаху, своему господину, за это благодарение, даже если сейчас не понимает, что служение Господу – единственное Спасение его души в Чистилище.

― Сходи, умойся, как нормальные люди, ― властно проговорил Анж, отвлекшись от мыслей.

Капитино сплюнул, понимая, что от этого стриженного монаха одни неприятности. Делай то, делай это. Даже в Гальтеллии, где он вырос, не было никого, кто бы мог так бесцеремонно им распоряжаться. Почему же он вынужден выслушивать приказы монаха, и тем более их исполнять? Но на ум тут же пришла строка из послания отца Умберто к настоятелю монастыря святого Доминика. Читать Капитино не умел, но ее зачитал сам Анж: в ней говорилось, что если он, вор, привезет монаха в целости и сохранности получит горсть серебряных солидов, чеканенных в Напле, и далее будет освобожден от обета и духовного сана аколуфа, а в придачу ему дадут в лен часть цеха красильщиков в Санта Лючии. Вспомнив об этом куше, об этой щедрости, Капитино готов был ползать на коленях, и самолично выпрашивать епитимью. Как хорошо, ― он усмехался, ― что обычный крестьянский сын получит столько денег за то, что доставит монаха в другой монастырь, видимо дома Господни богаче лавок ломбардских ростовщиков, а главное, влиятельнее. От предвкушения того момента, когда ему выдадут обещанную плату, настроение у аколуфа поднялось. Он быстро разделся до нижней одежды и побежал навстречу надвигающейся волне, которая охватила его прохладой, а ветер согрел теплым нежным одеялом. Счастливый Капитино взглянул на солнечный диск, поднимающийся из раскаленного горизонта. На этом фоне черная чайка спикировала и выудила небольшую рыбешку. Аколуф проводил ее полет: птица воспарила и по светлеющему небу понеслась к скалам, среди которых, подумал он, уже пробудились птенцы, ожидающие пищи.

Капитино омыл голову и, окрыленный мечтой, двинулся к берегу. Озорные волны норовили его поддеть, ноги скользили по гальке, аколуф падал, тщетно хватаясь за родные воды Тирренского моря, вставал и шел дальше, к своей мечте. Его не смущал этот нелепый вид, он осознал, что впервые в жизни сможет стать счастливым человеком, может получать благодарности в свой адрес, его могут называть господином. Необходимо всего лишь доставить нелюдимого монаха в Мессину.

― Ты несносен, Капитино! ― проговорил монах, пасмурно оглядывая довольного слугу. ― Порой мне кажется, что во имя Господне, ты делаешь так, чтобы постоянно держать меня в напряжении. Сказал умыться – ты искупался. Если я скажу пустить кровь от болезни святого Джованни, ты станешь отплясывать танец святого Гвидо, зеленея в пеньке? Пока не умеришь пыл, не начнешь держать себя в руках, ты не сможешь обрести смирение, и твоя дерзость не простится тебе.

― Ты мне льстишь, монах, ― отозвался аколуф, натягивая шоссы. ― В твоих словах меньше правды, чем в устах тавернщика, шепчущего новые слухи о местных девственницах, ведь их с каждым годом становится меньше и меньше, а детей отчего-то больше не делается. Что бы это значило? ― спросил Капитино, ныряя в длиннохвостый капюшон.

Анж смиренно промолчал, вознеся глаза к перистой облачной ряби. Монах просил Господа простить ядовитую речь распутника. Капитино, завидев это скоротечное движение, сам уставился в небо, и, смахнув с бровей капельки воды, проговорил:

― Ветер из Рима, облака высокие и тонкие, уже днем начнется зной. Как бы к вечеру грозы не было… ― затем он опустил взгляд на монаха: ― Будем молиться или сразу перейдем к завтраку?

После скромной трапезы из сухарей, вяленого мяса и глотка вина, путники покинули каменистый берег и вернулись на сухую дорогу, вдавленную колесами телег и копытами лошадей. Черные скалы остались позади, а впереди, за лысым холмом, виднелась густая роща, обряженная в нежно-зеленые тона свежей листвы, еще тонкой, но уже набирающей силу, чтобы к апрельским нонам среди насыщенной широколистной кроны заимелись радужные цветки, веселящие глаз и исторгающие сладковатый аромат. Монах следил за камнями и ямами, попадавшимися в колеях, оставленных за многие годы. Он размышлял о людях. Как же они не в состоянии понимать себе подобных, как среди радующихся жизни мало любящих и любимых, и лишь влекомые страхом или подверженные болезням из последних сил влюбляются и милосердствуют. Но как же мало таких людей! ― мысленно возопил монах, подняв глаза.

Капитино в этот момент, разлегшийся на соломе, под скрип несмазанных колес насвистывал очередную шуточную песенку о любви, о людях, которые только и занимаются, что покорствуют похоти, а потом замаливают грехи. Неужели, ― подумал он, безмолвно взглянув на белые облака, плывущие по небосводу, ― если кому-то человек расскажет о своих ночных браках, то сразу ему простится все? Нет, конечно, человек так устроен, что, совершив один мерзкий поступок, может повторить его снова. Говорят, это привыкание. И он привык. Капитино внезапно вспомнил большую торговую площадь Гальтеллии, полную людей всякого сорта, всяких работ и занятий. Ярмарка – одно из тех немногих мест, объединяющих людей и тут же их разобщающих, впрочем, как и церковь. Торговец противостоит покупателю; священник, уже спасенный досрочно, противостоит прихожанам, лишь ожидающих благодати. Если можно своровать у торговца, как это не раз делал Капитино, то отчего же тогда нельзя своровать спасение души? На этой мысли облака скрылись под арочными сводами рощи, наложив сонливую тень на путников.

― Скажи мне, господин, ты сейчас думал о любви? Ведь мне порой кажется, что думаем мы об одном и том же. Как один человек, взглянувший на море, думает о вечности, так и другой подошедший позже, тоже размышляет о вечности, глядя на уходящие вдаль волны, и лишь потом начинается их разговор о похоти.

Чтобы лучше расслышать ответ, аколуф перебрался в переднюю часть повозки и свесил ноги рядом с монахом. Анж не удостоил его ни заинтересованного, ни осуждающего взгляда; он смотрел, как и прежде, на колеи, которые извивались между высокими осинами, чьи голые стволы уносились вверх, где раскрывались герцогскими коронованными шапками. Слева, среди кустов шуршали мелкие зверьки, а по веткам вяза и орешника скакала рыжая белка, красуясь пушистым хвостом. Справа, еле слышимый за скрипом тисовых колес, тарабанил дятел. Капитино повернул голову, среди пышной листвы сидела эта серая барабанная птица, вытаскивающая из-под коры личинки насекомых. Вот ведь как: получается, ― решил аколуф, ― растишь детей, они вот попадают в одну компанию и становятся зависимыми от своих покровителей. А те, кто оказался без заботы – сами вынуждены искать пропитание, сами должны пытаться найти спасение в грязном мире нищеты и голода. Как тут не полюбить Господа?

― Не думаю, что ты думал о любви к Господу, ― наконец, отозвался монах. ― В твоей голове ведь только нажива да похоть гнездятся, как личинки насекомых. А я не сильно похож на дятла, который должен все это выдалбливать из тебя. Человек тем и отличается от зверей, что с осознанием своих грехов, должен сам принять решение, что ему действительно нужно: мимолетная похоть или вечная любовь?

― Ты хочешь сказать, что я, как белка, прыгаю по жизни, скитаясь в поисках доказательства истины своего мировоззрения? Коли так, то выходит, что чем больше мне хочется воровать, то, в конце концов, мне это надоест. Отнюдь, скорее наоборот, это уже войдет в привычку, и не будет откладывать на моей душе отпечаток греха.

― Но, гоняясь за ложью, как можно найти истину? В твоем бренном скитании нет ничего священного, что привело бы тебя в радость и восхищение, ведь если ты привыкаешь, то это становится обыденностью, естественной потребностью сознания. Тебе нечего больше достигать, тогда ты начинаешь искать другие занятия, которые незыблемо приводят к Богу, к единственной истине.

― Ты мало знаешь людей. Думаю, ты не рос среди бедноты в прокаженных нижних городах, где смерть – такое же обычное дело, как восход или закат солнца. Таким людям, осознающим, что если они будут лишь уповать на милость господ или Господа, то подохнут раньше, чем их голоса будут услышаны. Поэтому, каждый бедняк, сумевший выжить, уже не надеется на Бога и Спасение – он достигает его сам, своими усилиями и трудами.

― Мы говорим о разных вещах.

― И как обычно друг друга не понимаем.

― Как все остальные люди, ― подытожил молодой монах и замолчал.

Поняв, что разговор, как бы этого не хотел Капитино, не складывался, он вновь перебрался назад. Аколуф отвернулся и смотрел на выскальзывающие из-под колес колеи пыльной дороги, уносившиеся назад к монастырю святого Вито. Въезд в рощу давно скрылся, и насколько Капитино знал, к полудню, перейдя реку, они должны выехать к деревушке Джуриати. Почему же, ― задумался вор, ― Анж не желает с ним разговаривать. Действительно ли сильна его неприязнь к людям, что монах не только не желает сближаться с обществом, но и полностью уходит от него в свои надуманные божественные миры, где даже одиночка счастлив? Неужели он так счастлив в одиночестве, подобно отшельнику, подобно святому Антонио, что обычный человек ему отвратен? Тогда отчего, этот закостенелый человеконенавистник с ним разговаривает? Нет, ― уверовал Капитино, ― монах жаждет общения, но что-то гложет его изнутри, из прошлого, из детства. Он уходит, ― осенило аколуфа. ― Эта поездка в Мессину, его общество — это все необходимо монаху, чтобы вернуться в мир жизнерадостности, миролюбия. Он уходит от детских переживаний, желает забыть прежнюю жизнь, отдавшись в руки богомольцев. Трус! Даже здесь Анж не может взять себя в руки, чтобы самому встать и потянуться к людям, ведь пока человек не согнется в три погибели над межой, Господь не пошлет ему хлеба. Без обязательных действий из пустой земли с корягами не вырастят даже грубые хлеба. Он думает, что все просчитал, думает, что с голоду умрет прежде, чем увидит, как колосятся рожь и пшеница. Сдался трусливый монах. Конечно, на подаяниях и пожертвованиях монастырю и святой нашей Церкви жить легче: молись себе за спасение бедных, которые поставляют тебе хлеб. Не равноценный обмен. Капитино злобно глянул в сторону монаха и решил: «Ничего, ты у меня еще запрыгаешь, как белка, будешь биться, как дятел головой о дерево, только бы я показал тебе сладости жизни, больше веселья и радости. Я создам такой рай на земле, что Небесный покажется земным, а потом брошу в адскую бездну монастырской жизни и вернусь на Сардинию, а ты, монах, как бы ни был уже жизнерадостен, будешь вечно грустить по миру обычных простолюдинов. Уж я постараюсь!».

― Не смотри мне в затылок, ― отозвался Анж, даже не повернув головы. ― Если ты думаешь, что так мне внушишь свои похотливые мысли, то, со временем, Господь покарает твою душу за мистику, и если не через руки Церкви сделает это, то руками бургомистров живо сложишь голову в корзину. Мне не хотелось бы лишаться спутника из-за таких никчемных суеверий.

Капитино недовольно сплюнул, не решаясь помыслить о том, а не монах ли сам читает мысли и от этого молчит? Впрочем, его вновь отвлекла дорога: сухая, местами в трещинах земля стала чернеть, пока из-под телеги не появились сочные молодые травы. Аколуф посмотрел на солнце, оно близилось к зениту. Тонкие лучи, проникающие сквозь кроны, казалось, поддерживали деревья, как костыли поддерживают хромых и прокаженных. Однако светлые, чуть дымящиеся в пыли полоски света представали триумфальнее и радостнее, нежели картина больных в лепрозории. Капитино подумалось, вот оно величие света, когда даже крона деревьев, сложенных в виде арок, не в силах остановить благодатные лучи, через которые проезжали спутники.

Воздух тем временем от сырости начал душить. Из-за стволов ветру негде было разгуляться, и он обходил рощу стороной, от чего здесь, под природным сводом языческой капеллы становилось жарко и сыро. Ко всему прочему плодородная земля навела Капитино на мысль о том, что не помешало бы вновь искупаться в близлежащем ручье, смыть соли морской воды Тирренского моря. Аколуф повторил это вслух, добавив:

― Если ты так страждешь молчать, то в деревне ты не захочешь ничего просить, поэтому ручей лучшее место, чтобы вновь омыться и перекусить. А коли желаешь, можешь и помолиться, все же не под палящим солнцем тонзурой светить.

Анж, старавшийся не углубляться в философию его спутника, все же принял предложение, однако показавшееся, слишком рациональным и жизненным. Маленький обман, чтобы выглядеть достойно. Монах знал, так делали многие пилигримы в пути, дабы показаться более благочестивыми и святыми. И хотя эта затея ему не нравилась, он согласился с аколуфом. В действительности, ― подумал Анж, наматывая поводья на кулаки, ― что ему стоит заговорить с селянами? Ничто. Ничего хорошего или дурного не услышит. А тогда и зачем ему это надо? Он умоется, перекусит у журчащего ручья, от которого веет прохладой и природной красотой. Что же ждать от людей, которые хотят надеяться на лучшее, но не стремятся к высшим благам, лишь опускаются до мимолетной похоти и гордятся тем, что поступают так, а не иначе. Они завидуют монахам. Но чему завидовать? ― вдумался Анж, ― Тому, что они отрекаются от мирских удовольствий, накладывают на себя обеты целомудрия и молчания, непосредственному служению Господу. Монахи редко выходят за стены монастырей; сидят в маленьких сырых кельях; живут, как аскеты, не довольствуясь богатыми столами и весельем, приобретая лишь одну радость в жизни – с наивными детскими глазами взирать на чарующий чин мессы, поглядывать украдкой на удовольствия, мысли и переживания людей, отводить глаза от страданий Иисуса Христа. Безропотно учить латинский и греческий языки, чтобы постигать истину не только верой, но и разумом, во всем видеть Господне провидение. Этому завидуют селяне и горожане? Это намного тяжелее выносить, чем гнет сеньора, который всегда заботится о своих вассалах, боится и страждет величия. Церковь, ― вывел монах, ― самая неблагодетельная организация из всех благодетельных организаций, не занимающихся благими делами. Даже герцоги и графы раздают хлеба у ворот своих замков и крепостей, чего монастырь святого Вито себе позволить не может. Анж слышал однажды от отца Умберто, что в Священной Римской Империи многие крестьяне трудятся на церковных полях. Континент казался таким большим, что монах вполне мог представить, что некоторые церковные земли размерами превосходили родную Сардинию. Но здесь на гористо-холмистом острове, обильно покрытым лесами, такие поля не расположишь, не разделишь на вытянутые межи, не представишь бокажами, как по берегам Английского пролива в герцогстве Нормандия или в самом королевстве Трех Золотых Львов, не говоря уже о церковной власти на разрозненных землях Трех Лилий.

Монах натянул поводья, останавливая бурую в пегих пятнах кобылицу перед коротким бревенчатым мостиком через овражек, в глубине которого журчал холодный пресный ручей, спускающийся с горы Молящихся Братьев . Нежное переливчатое звучание того, как вода спускается, словно по ступеням, через камни услаждала и наводила радостные воспоминания о церковной раке, где прихожане умывают руки перед мессой. Будучи маленьким, Анж запомнил первое впечатление от Прихода святого Мартино, когда с подножий колон, поддерживающих невзрачный деревянный неф, встречали светловолосого мальчика Святые с удивительно красивыми и правильными лицами. У самого алтаря возвышалось распятье, прикрывая собой дорогой витраж, а в отдельных нишах по бокам преклоняли колени Пречистая Дева Мария, укрывающая деревню от невзгод, и святой Мартино, отдающий половину своего плаща в знак благодетели. Мать привела его до начала мессы, так что Анж почти в пустом зале насладился величественной и одухотворенной обстановкой Прихода. Омыв руки в кристально чистой, освященной воде, он, как учила мать, перекрестился и прошел по проходу между рядами деревянных скамей, прошел до самого алтаря и застыл, по-детски разглядывая и переживая все, что произошло с Иисусом Христом. Ему стало невыносимо жалко Спасителя за то, что тому пришлось вытерпеть; ему вдруг захотелось самому пройти весь этот путь, чтобы загладить вину всего человечества. Смиренно улыбаясь, мать обняла его хрупкие плечи и поцеловала в затылок. Он обернулся и слезно, шепотом произнес, что желает остаться здесь навсегда. Она молча усадила Анжелло на одну из скамей в первых рядах, а сама села в местах, отведенных для хора, куда вскоре присоединились другие женщины. Тогда, с первым ударом колокола на кампаниле, хор затянул «Te Deum», и в мальчике проснулась та непосредственная робость перед величием церковной латыни, та радость, которая с возрастом замещается обязанностью посещения церкви. В тот момент он был самым счастливым человеком на свете. Его уже не так интересовало, что же говорит пресвитер, и о чем он говорит, ему хотелось восторгаться этим ощущением вечно. Поэтому, когда в очередной раз над ним поиздевались ребята, уже после смерти матери, Анж убежал в туда, где воплощалась его детская мечта, где он мог в полной мере подражать Спасителю, отрекаясь от мирских благ, где открывались все тайны мироздания, куда было ближе всего – в монастырь святого Вито…

Монах, распутник и женщина у ручья

Капитино живо спрыгнул с телеги. Одна маленькая победа над монахом сделала его счастливым. Он был полон стремления укоренить свой образ в мыслях Анжа. Не для этого ли отец Умберто оставил его в монастыре, не для этого ли отец Умберто захотел отправить монаха с ним: с разбойником и вором. Радостный и одухотворенный своим новым призванием – стращать Анжа, аколуф шагал вдоль размытого чистой водой оврага, пока перед ним, за большими кустарниками не показалась заводь, прекрасная в нежных лучах солнца. Вода укрывалась в зеленый наряд, и кроны деревьев подобно девам, гляделись в зеркало. Маленький уголок безмятежности нарушило хлопанье сандалий Анжа, затем котомка со снедью, которую тащил монах. Она рухнула в заросли сочной осоки.

― Святая Дева Мария! ― раздался женский визг. ― Господи доколе мне терпеть Твою кару за содеянный мною грех! Отвернитесь же! Не пристало духовникам разглядывать женщин, когда они омывают свое тело!

Однако спутники не спешили этого делать. Монах просто опустил глаза, чтобы не видеть искушающий стан женщины. Капитино же сардонически улыбнулся, понимая, что в близлежащей деревне есть чем полакомиться кроме харчей и разбавленного вина. Голубые глаза жадно осматривали широкие бедра, наполовину погруженные в прохладные воды; затем взгляд поднялся до висящих на талии складочек и выше: на пышные матерински груди, покатые плечи и сильные руки, покрытые сонмом родимых пятен. Лицо женщины было не то испуганным, не то восхищенным присутствием монаха и его спутником.
С одной стороны ей хотелось бежать, прихватив одежду, и, прикрывая ею грудь, бросится в кусты, по лесу сломя голову лететь, пока дыхание не собьется, и женское сердце, как при рождении ребенка, не выстучит по барабану дробь. С другой стороны, присутствие монаха и его слуги успокаивало и вселяло надежду на то, что, наконец, она сможет покаяться за совершенный грех. Но как же сила страха клонила ее в лес, туда, где никто ее не увидит, не узнает в ней распутицу, разделившую ложе с другим мужчиной, не с мужем, так же эта сила давила на нее грузом вины. Женщина понимала, старалась себе внушить, что лучше ей остаться, одеться и выпросить у молодого монаха прощение, нежели скрываться в лесах, в горах, постоянно оборачиваться и думать, что за ней идет по следу верный и ревнивый супруг. Она была пристыжена собой, монахом и его спутником.

Почувствовав, что Капитино все же смотрит, Анж развернул его за плечо и усадил на колени, призвав трижды прочесть за ним «Anima Christi» и «Salve, Regina», дабы впредь плоть не прельщала веру через глаза и не будила в них зверя, чье искушение так сладко и так низменно, что недостойно внимания монахов. Анж вновь уверовал, что иногда насильственная власть полезней бывает, нежели слепое доверие. Капитино был иного мнения. И хотя склонился перед монахом и мямлил незаученные молитвы, он тщился повернуть голову, тщился посмотреть неописуемую игру теней, хотел насладиться мерцанием влажных и открытых частей вожделенного женского тела, однако крепкая ладонь монаха вновь поворачивала голову обратно. В этот момент аколуф повышал голос, но все же следовал приказанию хозяина.



Продолжение следует…

Пристально глядя на мужчин, женщина рукой потянулась за одеждой, развешанной на кустарнике. Она все еще не могла поверить в сознательность монаха. Она видела многих из его молящегося сословия, чтобы не доверять опущенным глазам. Некоторые были откровенными льстецами и любодеями, прельщавшими девушек стройными учеными речами. Монахи казались ей источником всякого знания, только им было ведомо, что же несет в себе латынь и молитвы на самом деле. Их речи могли возбудить любую девственницу так, что та сама раздвигала бедра приглашая молодого монашенка войти в ее тело, слиться с ней в едином духе святом, а потом обесчестить и забросать камнями по иудейским законам, как блудницу и дьяволопоклонницу, выставляя себя лишь менее святым, а ее обрекая на страшные муки совести и вечное горение в аду. Сколько таких малодушных девиц разбилось об острые рифы Тирренского моря, сиганув с высоких скал! Женщина вновь почувствовала желание, убежать и скрыться, но вместо этого страховито одевала темно-зеленое платье на белую льняную шемизу.

Взяв чепец, она вдруг вспомнила того несмышленого мальчика, который только-только вступал во взрослую жизнь, того жизнерадостного любовника, сладко впитывающего учения взрослой женщины. Он выглядел так наивно и неумело, что ее сердце заколотилось в безудержном порыве страсти. Его милое лицо, не знавшее ни одного поцелуя, его солоноватые губы и еще шелковистая еле различимая поросль на подбородке. Как тут, о Санта Мария, не прильнуть к нему, не научить, чтобы его руки не ошибались, не тряслись от любви?! «Да, кто я такая, ― подумала женщина, ― чтобы скверномыслить на монаха? Сама же не лучше, чем его отродье, скрывающееся под сутаной. Он не взглянул, не поднял глаза. Это уловка, но… он же не многим старше того мальчика…» Женщина опустила глаза на чепец и, устыдившись, зажала его между ладонями. Она не могла его надеть – это означало бы, что ее мимолетная страсть – обычное дело, не оставляющее ничего позорного на душе, что прелюбодеяние – неотъемлемая часть ее повседневной жизни. Это было не так, поэтому, поднеся сложенные ладони к губам, женщина сама опустила глаза.

― Я согрешила, монашек, ― сказала она. ― Мой грех настолько велик, что не знаю, как мне вновь обрести то равновесие, которое я нарушила своей похотью и вожделением. Я помню, как падре Марко говорил, что нужно вырвать глаз, если он меня искушает, но в тот момент я забыла все. Для меня тот человек был самым невинным, самым нежным и вожделенным. Меня попутал бес, осевший в моей душе. Спаси меня, монашек, дай мне отпущение.

Женщина пала на колени и поползла к монаху и его спутнику. Анж поднял глаза и в смущении отпрянул назад. Он никак не ожидал такого, ему вовсе не хотелось встречаться с людьми, отпускать кому-либо грехи, он даже не имел таких полномочий. Это должна была быть простая поездка в Мессину, но ему предлагают преступить законы иерархии и смилостивиться над женщиной, тем самым, взяв на себя и ее грех и свой собственный за превышение полномочий. Такого он допустить не мог. Капитино, почувствовав свободу, тут же вскочил на ноги, и глянул сначала на женщину, по щеке которой уже стекала слеза, затем – на монаха, выглядевшего так, словно он увидел привидение или лесную нимфу, подручную Вакха, пытающуюся соблазнить его самого. Аколуф разрывался: на кого же смотреть? С двух сторон представление, только все чувства реальны. Решив, что будет лучше, если он вообще уйдет со сцены, Капитино, подняв котомку со снедью, отошел к большой иве и устроился под сенью ее кроны. Отсюда, словно перед зрителем в амфитеатре, открывался лучший вид на представление. «Лучшей пьесы даже актеры в Гальтеллии не играли, не какая-нибудь там экзампла, а реальная жизнь! ― подумал аколуф. ― Вот вам единство времени, действия и места, вот вам святость супротив греха!»

― Я не могу тебя исповедовать, я – не падре вашего Прихода. Я простой монах, которому не дано права отпускать грехи, ― отозвался Анж.

От былой набожности и стыдливости не осталось и следа на лице женщины. Это даже было сложно назвать лицом, такой зловещий оскал Капитано никогда не видел, словно вся человеческая ненависть за всю историю от Евы до этой женщины отразилась на ее лице. В глазах полыхало адское пламя, с нежных уст, еще не давно сокрушавшихся по поводу греха, слетали проклятия вперемежку с крутыми церковными словечками, да так лихо, что даже у Чичо «Маркотуллиуса» из таверны с многозначным названием «Сардоника» выпал бы ораторский глиняный кубок из набитых в драках рук. «Прямо бес в нее вселился!» ― мысленно воскликнул аколуф. Монах, как показалось Капитино, стал полной противоположностью дьявольской женщине, не Анж, а сам Христос, смиренно сносящий удары римских плетей из едких слов. Заворожившись истеричным оратором, аколуф упустил момент, когда женское сквернословие сменилось вновь слезной набожностью и раскаянием.

― Прости меня монашек, исповедуй, Христом Богом молю.

― Я не…

― Что ты молчишь, монашек? Что тебе стоит сказать «отпускаю»?! Да какой ты тогда монах, раз не можешь отпустить грехи кающейся перед тобой женщины?! Уходи, монашек, иди же учи свою бесполезную латынь!

Женщина встала с колен, одела чепец и собралась уходить, но голос Капитино ее остановил.

― Господин, да в самом деле, что тебе стоит отпустить грехи благородной женщине с прекрасным языком, чьи слова обласкали того юнца?

Анж заслонил лицо ладонями и склонил голову. Аколуф не часто видел этот жест, но знал, что монах подобным образом просто собирается с мыслями, но, как это часто бывает, пересилить себя все же может и бежит, бежит далеко, как ребенок, бежит обратно в монастырь. Этого Капитино допустить не мог, ему тогда не заплатят. «Иногда, ― решил вор, ― даже мы злодеи помогаем добру в силу собственной корысти».

― Иди сюда, женщина, ― сказал он. ― Моему господину не должно отпускать грехи, ибо таковой обет на него наложил отец Умберто, настоятель монастыря святого Вито. Иди сюда, я отпущу тебе грехи, на меня сей обет не распространяется.

― Ой! ― воскликнула разжалобленная женщина. ― Как же я себя глупо повела, я-то, дура, думала… Как же… эта… я… Прости меня, монашек… Если бы я знала… если… Но и ты сам виноват, почему сразу не сказал, что на тебе обет, я же все понимаю… не дура.

Она вновь сняла чепец и, поглядывая, впрочем, на монаха, который окаменел в безмолвии, подошла к аколуфу. Тот, изображая набожность, даже переигрывая, встал и сотворил невинное личико, смотрящее на вытянутые листья ивы.

― Назови свое имя, дитя мое, ― сказал он, торжественно.

― Друда, ― смиренно ответила женщина, складывая руки в молитве.

― Дитя мое, да услышит Господь Бог наш твои речи и примет их за покаяние. И да простит Он тебе твой грех, ибо был он совершен во имя учения и наставления старших младшим, и как сам Христос был плотником и учителем Его был Иосиф, так и ты, Друда, стала учителем того мальчика, который осчастливит мир еще одним праведным христианином. Аминь. Отпускаю тебе грехи. Прочти на досуге десять раз «Патер Носте» и пять раз «Аве Мария». Иноми патриет филиет спирит усанти…

― Спасибо вам больше! Вы не представляете, как меня спасли, как спасли, я теперь хоть спать нормально буду, не думая о том, что муж мой узнает о содеянном. Однако, ― она надела белый чепец, ― мне уже пора возвращаться, скажут еще, с другим сбежала, такая молва пойдет… Спасибо еще раз и прощай…

Она отошла на несколько шагов и услышала, как Капитино кашлянул. Друда вздрогнула: «Нельзя же так, нехорошо получается, выпросила прощение, а взамен ничего не дала…»

― Если хотите, заезжайте в Джуриати, мой дом третий по правую сторону от дороги. Я через лес срежу. Не спешите. Как приедете, уже и стол накрыт будет и муж чего-нибудь из настоек поспрашивает. Сынишка мой младшенький, Джованни, встретит вас…

― Мы будем смиренно рады, ― вставил Капитино, сверкая глазами.
Монах молчал. Женщина вновь начала уходить, и вновь услышала кашель аколуфа. Друда обернулась, не понимая, что же еще от нее требуют, вроде и еда, и выпивка предложена, и прием радушный. Но завидев кивок в сторону Анжа, поняла и кивнула в ответ. Она подошла к монаху и, склонив перед ним голову, проговорила:

― И тебе спасибо, монашек, если бы не ты, то что я же делала? Как бы жила? Не приведи ты слугу с собой, я бы до скончания дней своих терзалась грехом. Прости и за то, что не знала о том обете. Спасибо и тебе, монашек.

Анж не слушал женщину, в это время он молился Господу, чтобы Тот простил аколуфу такую непростительную выходку, и его заодно, что не смог ей ничем помочь. Его мысли были далеко, а тело поддерживалось только ногами.

Женщина глянула на Капитино, тот кивнул, и тогда с улыбкой на лице, Друда помахала ручкой, затем шумно скрылась из виду за высокими кустами, оставив спутников наедине. Перемену во всем аколуф заметил сразу.

― Что ты творишь, во имя Господне?! Разбойник, отпускающий грехи? Что ты на себе берешь, распутник? Ты и мою душу погубить хочешь?! Как ты смел?! Как у тебя язык повернулся?!

― О, статуя смиренного монаха ожила! Какое божественное провидение! Где писцы, чтобы запечатлеть латынью это чудо?! ― всплеснул Капитино.